ГОТОВИТСЯ очередной бумажный номер журнала "Dжаз.Ру", единственного в России журнала о джазе: ПОДПИСКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!


ПОЛНЫЙ ДЖАЗ

Выпуск # 14
2002

Андрей Товмасян. Воспоминания.
ДЕТСТВО

Андрей Товмасян, 2002Меня зовут Андрей Егеазарович Товмасян, я родился в городе Кирове (Вятке) в эвакуации, 1 декабря 1942 года.
Себя я помню очень рано. Когда мне было 3 года, моя бабушка научила меня читать по вывескам. Жили мы тогда на 1-ой Мещанской (Проспект Мира), дом 7, кв. 51. Телефон Б-3-26-50. Когда мы с бабушкой ходили по магазинам и гулять, то я по складам учился читать вывески. Их было много. Помню: Мо-ло-ко, Гас-тро-ном, Бу-лоч-ная, Рыба-Мясо и другие. Помню, как бабушка возила меня зимой на санках по 2-ой Мещанской - вечером за "Вечеркой" в газетный киоск около кинотеатра "ФОрум" (мы называли его "ФорУм"). Киоск стоял на пустыре, образовавшемся от разрушенного дома - во время войны в дом попала бомба.
Из всех улиц Москвы мне почему-то на всю жизнь запомнилась 2-ая Мещанская - тихая, спокойная, со старыми кирпичными и деревянными домами. Еще я люблю улицу Палиху, почти сплошь деревянную, на которой в доме 7/9 жила моя родня: брат моей бабушки Павел Борисович - я называл его "дядя Павлуша" с женой Лидией - "тетя Лида" и тремя детьми - Юлькой, Виталиком и Борькой, которым я приходился племянником. В этом же доме, точнее, рядом жил "дядя Андрей" (Ке-ка) с женой Тоней и дочкой Тамарой. Там же жила и сестра "тети Лиды" тетя Клава с дочерью Маргаритой. Эти две улицы, Палиху и 2-ую Мещанскую, я люблю больше всех других, не знаю почему...
Припоминаю, что бабушка ласково звала меня "Пенушкой".
Я прошу простить меня за то, что перескакиваю из времени во время, но раз уже я заговорил о Палихе, то хочу рассказать об одном курьезном эпизоде из моей жизни, связанном с этой улицей. Когда мне было лет 25-27 и я сильно пил, я пошел утром 7-го ноября, в праздник, опохмеляться. По праздникам обычно на каждом углу стояли выносные буфеты с пивом и бутербродами, и вовсю работали забегаловки. Помню, как прошел всю Палиху, вплоть до Перуновских бань и... ничего не нашел. Все было закрыто, улица словно вымерла - ни ларьков, ни буфетов, ни забегаловок. Я был очень огорчен и решил, что я перепутал число.
Вернусь к детству. Итак, бабушка научила меня в 3 года читать, а моя мама покупала мне много книг. У меня были сказки Андерсена, Перро, Дядюшки Римуса, Русские народные сказки, 3-х томник Афанасьева с матерными словами, Японские сказки и много других сказок. Книги эти сохранились до сих пор. У Андерсена я любил "Огниво", "Голый король", "Снежную королеву", "Бутылочное горлышко", про Клумпе-Думпе и "Маргаритку". Когда я читал "Маргаритку", то всегда плакал.
У меня было и есть до сих пор огромное количество книг и журналов. Джек Лондон "Морской волк" - подарок тети Майи, Крылов - подарок Нины Земель, Жюль Верн, Майн Рид, Конан Дойль, Мопассан и... всего не упомнишь. Журналы: "Всемирный следопыт", "Техника-Молодежи", "Знание-Сила", "Еж", "Мурзилка" и масса старых годовых подшивок: "Нива", "Задушевное слово" и Бог его знает, чего только у меня не было...
Бабушка часто читала мне вслух. Сказки Пушкина, басни Крылова и очень часто - Гоголя. Когда бабушка читала мне "Вий", я пугался и прижимался к ней - в том месте, где гроб летал по церкви. Строка Гоголя "В судорогах задергались его губы и, дико взвизгивая, понеслись заклинания" с тех пор навсегда врезалась мне в память. Бабушка говорила мне: "Не бойся, Пенушка".
Когда позже я пошел в первый класс школы, я был здорово начитан. Я знал "Оливер Твист" и "Пиквикский клуб" Диккенса, О'Генри, "Капитан Сорви-Голова" Буссенара, "Счастье ревущего стана" Брет Гарта, "Копи царя Соломона" Хаггарда, "Следопыт", "Зверобой" и "Последний из могикан" Купера, "Морской волчонок" Майн Рида, "Три мушкетера" и "Граф Монте-Кристо" Дюма, "Завещание чудака" и "Из пушки на луну" Жюль Верна, "Голова профессора Доуэля", "Человек-амфибия" и еще кучу фантастики Беляева, "Человек-невидимка" Уэллса, "Плутонию" Обручева, "Белеет парус одинокий" Катаева и, разумеется, всего Конан Дойля. Знал наизусть много стихов, как детских - Маршака, Барто, так и классику - Пушкина, Лермонтова, особенно Крылова.
В 1950 году, когда мне было 8 лет, я написал свой первый роман "Аппарат доктора Строкса" - детскую чушь, составленную из "Гиперболоида инженера Гарина" А.Толстого, "Завещания чудака" Жюль Верна и "Лучей жизни" Розвала. Одна глава в этом романе называлась "Положение дел 27 мая", - как у Жюль Верна. Я помню эту лиловую тетрадочку с детскими чернильными кляксами.
По "русскому" в школе у меня были пятерки с плюсом. Мне было смешно смотреть, когда ученики пишут на доске "карова" и "стокан". Потом я перестал смеяться. Помню, как один ученик (забыл его фамилию) читал на уроках втихаря "Джуру" и "Черный смерч" Георгия Тушкана, держа книжку под партой.
В школе я вел дневник, куда записывал все то интересное, что происходило вокруг. Помню, как в дневнике я описал, как ходил на Палиху к Борьке (моему дяде, хотя этот Борька был младше меня на 3 года). У Борьки дома был телевизор КВН с линзой, и вечером на фильм приходили соседи, помню, что все приходили со своими стульями. Мы жили довольно бедно, у нас не было телевизора, и я часто ходил на Палиху смотреть кино. Запомнился фильм "Плата за страх" с Ив Монтаном.
Диктанты и сочинения я писал, разумеется, на отлично. Помню, одно мое сочинение оканчивалось так: "Вот, за что я люблю нашу Советскую Державу", и учительница поправила меня - "Родину" вместо "Державу". Разницы я тогда не понимал. Несмотря на пятерки по "русскому", я не ладил с пунктуацией и грешу этим до сих пор. Я до сих пор путаюсь в знаках препинания, в вопросах, скобках и кавычках. Учительницу по русскому звали Марья Петровна.
С иностранным, французским языком у меня было плохо. Учительница, Ольга Константиновна, еле натягивала мне тройку. По-французски я знаю со школы лишь несколько простейших фраз. По арифметике - учительница Полина Борисовна - было так себе, но когда пошли алгебра, геометрия и таинственная тригонометрия, я совсем сник. С физикой - учительница Анна Павловна - было плохо, как и с географией. Относительно ничего было с химией - учительница Ирина Борисовна. По пению было хорошо. По истории было относительно хорошо. Как звали историчку, не помню, кажется Анна Сергеевна.
С физкультурой - учитель Урузбек Семенович - не ладилось, я попросил отца, чтобы он поговорил с учителем, и меня вскоре освободили от физкультуры - я не ходил на эти уроки. Счастье!
По поведению было по-разному, то 5 и 4, а то 3 или даже 2, так как в школе мы, как и все дети, проказничали. В чернильницы насыпали карбид, и чернильная пена текла по парте, а нянечки ругались. Подкладывали под ножки стула училке пистоны от гильз из магазина "Охотник" на Арбате, и они взрывались, а училка жаловалась завучу. Примечательно, что пистоны мы подкладывали не всем училкам, а тем, которых не любили. Уже тогда у нас было разделение: хорошая - плохая!
Когда с 4-го класса нас впервые усадили рядом с девочками, мы стали дружить с ними и влюбляться. Все мы, и я в том числе, были влюблены в Надю Порывалову, Свету Макарову и Инну Макарову. С Инной Макаровой долго дружил мой школьный товарищ Игорь Павлушкин. Он играл на трубе, и я заразился от него трубой и решил, что тоже буду трубачом, что впоследствии и осуществилось.
В школе у меня было много товарищей: Эдик Липкович, Эрик Бертагаев, Слава Демин, Юра Сахаров, Игорь Кухаренко, Виталий Шумилин, Боря Новиков, Володя Жестков и другие. Из девочек я дружил с Милой Седовой, Таней Березко и Люсей Федоровой. Впоследствии, когда я уже играл на трубе, мы играли один раз на школьном вечере за деньги. Я пригласил в самодеятельный джаз-оркестр Игоря Павлушкина, тромбониста Валерия Нестерова - он потом уехал служить в Германию - и аккордеониста Гарика Логачева - "Очки". Мне тогда было 15 лет.
Когда мы всем классом летом поехали работать в колхоз с классной руководительницей Полиной Борисовной, которую я очень уважал, то мы вместе с Толей Бакиным ушли без спросу на танцы в соседний клуб, и что-то натворили там, не помню, что. Нас исключили из пионеров и из школы. Я потом просил извинения и меня восстановили в школе, но в пионеры больше не взяли, как впоследствии и в комсомол!
С 8-го класса я, учась в школе, одновременно играл на трубе в ресторане "Южный", где, помню, к нам подходил какой-то человек, давал 100 рублей (старыми, сталинскими), говоря: "Привет от спортсменов Магадана", и заказывал "Линд-отель" и "Чучу" Глена Миллера. Он говорил: "Мальчики, только без импро, и я на бочку!"
В ресторане "Южный" я впервые получил трудовую книжку. Одновременно играя в ресторане и учась в школе, я как бы раздвоился. С одной стороны - школа, парты, ученики, школьные заботы, с другой - сюрреалистический мир со странными типами, законами кабака, девицами, выпивкой, официантами.
С 9-го класса я перешел в школу рабочей молодежи в Горловом тупике в здании клуба МВД. Горлов тупик, как Марьина Роща и Малюшенка, считался одним из самых бандитских мест в Москве. Ночью там грабили, насиловали и убивали. Про Малюшенку мне много рассказывал мой друг Леня Эзов - он жил недалеко от дома, где жил Владимир Высоцкий, с которым я впоследствии познакомился.
Так вот, последние 2 года школы я проучился в ШРМ и закончил ее на тройки. Учиться там было неизмеримо легче. Во-первых, через день, во-вторых, когда я не знал урока, я говорил: "А Вы знаете, как трудно на заводе?", - и обычно ставили тройку. Выпускной экзамен я не сдавал по состоянию здоровья. Итак, я получил аттестат зрелости об окончании средней школы с одними тройками! В голове у меня тогда были только труба и джаз!
В школе № 207 я дружил с Шумилиным Виталиком. Мы с ним собирали пластинки на 78 оборотов: Марка Бернеса, Эдди Рознера, Якова Скоморовского, Александра Варламова и западные перепечатки 30-х годов: Гарри Роя, Рея Нобла и другие. Кто такие Рэй Нобл и Гарри Рой, мы не знали. Еще с Шумилиным мы собирали фантастику из журналов "Техника-молодежи", "Знание-сила", "Всемирный следопыт" и других. Помню, мы зачитывались "Повестью о громовой луне".
Толя Бакин, которого исключили из школы, поступил в военное училище и щеголял формой. Дружил я также и с Колей Деминым, у которого не было пальца на руке от взрыва патрона, когда он баловался во дворе с ребятами.
Я уже писал, что дружил с Люсей Федоровой, впоследствии она работала редактором в журнале "Квант", и я часто приходил к ней на работу и беседовал с ней. У Люси было трое детей, которые прозвали меня "Штирлиц" за сходство лица с актером В.Тихоновым, и когда я приходил к ним в гости, они говорили: "Штирлиц пришел". Как-то раз мы собрались всем или почти всем классом у Люси, нам было по 25-28 лет. Пришли почти все одноклассники - Боря Новиков, Володя Жестков, Костя Михальчук, Юра Сахаров, у которого жена родила мертвого ребенка и он сильно переживал, и из-за этого пил. К Люсе пришли также и многие ее подруги, кто именно был из одноклассниц, я не помню. Все рассказывали - кто как живет, где работает, чем занимается и т.д. Нахилов Володя пришел в валенках - у него были больные ноги. Он сильно пил в то время. Хочу сказать, что впоследствии все, кто злоупотребляли спиртным, - Володя Нахилов, Игорь Павлушкин и Инна Макарова - все они умерли молодыми, в 35-37 лет.
Костя Михальчук пришел на встречу с рулоном ватмана. Он очень важничал. Был на встрече очень умный и начитанный Володя Жестков, любивший, как и я уже в то время, Осипа Мандельштама. Он говорил мне, что вышло уже 3 тома в Вашингтоне, а скоро, мол, выйдет и 4-й. У меня до сих пор стоит на полке этот драгоценный четырехтомник, перевернувший всю мою жизнь, как поэта.
В школе я дружил также и с Володей Егуповым - он жил в соседнем доме. Отец его был слепой музыкант, он играл на баяне в ресторане от Всесоюзного общества слепых (ВОС). Играл он мастерски! У Егупова было много пластинок, которые мы часто слушали - "Свит-су", "Blues in C" и другие. Когда солировал баритон-саксофон, Егупов говорил: "Бэри!". Впоследствии Егупов стал неплохим джазовым ударником. Помню, много лет спустя я позвонил Егупову, а мне сказали: "Не звоните сюда! Сидит в тюрьме ваш Егупов". За что и как, я так и не знаю до сих пор.
Дружил я также и с соседом по дому Виктором Басиным. Мы с ним слушали пластинки на 78 оборотов. У Виктора было очень много редких пластинок 30-х годов. Мне запомнились "Квик-стэп" (О, Фудзияма, **ена мама!), румба-фокстрот "Родриго" (О, **и папа, **и мама), "Инес" и много других.
Часто общался я со Стасиком Продановым и Милой Седовой, проживающими в одной коммунальной квартире в нашем доме. Они жили в парадном, где внизу был ЖЭК. В этом ЖЭКе я часто потом репетировал с оркестром. Стасик Проданов много лет спустя ездил со мной в Гагры на турбазу отдыхать по путевке, которую достал мой отец. Стасик был очень рассеян и потерял талоны на питание. Директор турбазы был другом моего отца и, хмурясь, выдал ему новые. Стасик был большая бестия - грыз ногти на руках, был грязнуля, подделывал чеки на ветчину и колбасу в магазине "Гастроном", приписывая к цифрам нули, покупал дорогие продукты и ни разу не попался, а мог!
Вообще, ему удивительно везло. Он впоследствии ухитрился упасть с 11-го (я не лгу!) этажа, но не разбился, - он упал в снежный сугроб и не сломал ни ребрышка! Это самый удивительный случай, который я знаю. С Милой Седовой, проживавшей в одной квартире со Стасиком, я тоже дружил и часто приходил к ней в гости. Мила была толста, как бочка, - ужасная сластена и хохотушка.
Когда я жил на Новослободской, мы часто с ребятами лазили на Хлебозавод, расположенный неподалеку от нашего дома, за сухарями и пряниками. На Хлебозаводе был большой ящик с бракованной продукцией - там были сухари и пряники, мы перелезали через забор завода и рылись в ящике. Нам было по 7-8 лет. Один раз нас поймали и вызвали родителей, но ничего не сделали, а только пожурили.
С Эдиком Липковичем мы часто ходили на "линию" - это железная дорога между Белорусским и Савеловским вокзалами - принимать "толчки". Мы залезали в товарный вагон и ждали, когда к нему прицепят паровоз. Паровоз ударялся о буфера товарного и мы с замиранием сердца переживали удары ("толчки"). С Эдиком мы также ездили зимой в ЦПКиО им. Горького, нам было по 10-12 лет, - кататься на коньках. У Эдика были "гааги", у меня - "снегурки". Катался я плохо - ноги у меня разъезжались, и я все время падал. Летом мы с Эдиком занимались в парке Горького в секции "Лодки". Эдик довольно хорошо катался на байдарках, а я, попробовав один раз, решил больше не заниматься этим видом спорта.
Еще про "линию". Там стоял пакгауз - старый, с военных времен, склад с охраной. Мы просовывали проволочку или узкую палочку в дырку двери склада, и оттуда высыпалась соя. Потом эту сою мы ели. Однажды нас чуть не застрелили. Нам было по 7-8 лет.
С Эдиком мы пробовали курить. Курили на "линии" "Ароматные" по 15 копеек и заедали "Сен-Сеном" из аптеки и чесноком, чтобы не пахло. Помню, как один раз после курения я наелся чеснока и запил газировкой из автомата, - во рту у меня обожглось и зацарапалось. Покупали также в аптеке витамины АВСД, особенно Д, почему - не знаю, и ели их целыми пачками. В аптеке, кроме витаминов и "Сен-Сена", покупали какие-то леденцы с ментолом от сердца и сосали их.
Во дворе играли в "казаки-разбойники", в "прятки" и в "салочки". Часто набивали в ключ с дырочкой серу от спичек, в дырочку вставляли гвоздь, привязывали один конец веревочки к ключу, а другой к гвоздю, и били об стенку этот ключ. Раздавался взрыв. Одному мальчику оторвало палец. Было много и других опасных шалостей.
Часто играли в "пушок", "жестку", "рас-ши-ши" и "пристенок". "Пушок" - к монете приклеивали кусочек меха и подбрасывали ногой, кто больше. "Жестка" - то же, что и "пушок", только делали маленький мешочек и, насыпав в него песку, подбрасывали ногой, кто больше. "Рас-ши-ши" - кидали монету и потом тянули пальцы, чтобы дотянуться до монеты. Монеты часто были - серебряные полтинники или рубли 1922 года. Играли также и в "пристенок" на мелочь.
Когда были совсем маленькие, играли в песочнице в куличи и в ножички - подбрасывали перочинный ножик ладонью вверх и ладонью вниз, чтобы вонзался в песок. Ну, это совсем раннее детство. В школе на переменах в младших классах играли в "фантики", а в старших - втихаря курили в туалете. Надо сказать, что я в школе не курил. Во дворе часто играли в городки.
Вспомнил еще одну опасную детскую забаву. Мы ходили по "линии" на "Элеватор", возле которого был пустырь, - там был военный полигон. Мы часто находили там патроны. Еще на этом пустыре валялись какие-то трубки, наполненные металлическим натрием. Из-за этого натрия мы, собственно, и ходили на полигон. С большим трудом разбив эти трубки, мы извлекали из них содержимое белого цвета, которое бросали в лужу, и ударяли ногой - раздавался взрыв. Это одна из самых опасных забав!
Еще во дворе запускали "пропеллер". В деревянную ограду вбивали железный штырь, на него ставили катушку с суровой ниткой и пропеллер, вырезанный вручную из дерева. Потом резко дергали за нитку, и пропеллер взвивался высоко в небо. Часто запускали и воздушных змеев. В 1947-49 годах иногда в небе Москвы летали сотни, а может и тысячи воздушных змеев. Потом этих змеев запускать запретили.
Еще лазили по пожарной лестнице на крышу 7-го этажа. Лестница была старая, ржавая, на ней отсутствовали некоторые ступеньки-перекладины. Я лазил на крышу несколько раз и потом уже не лазил больше никогда. Это было очень страшно. Да, когда лазили на крышу, то на некоторые окна - душ, туалет - ставили "стукалочку" - веревку с камушком, - снизу дергали за веревку и люди удивлялись на стук в окно, кто это, мол, стучит в окно 5-го или 6-го этажа?!
Дядя Женя, мой отчим, приносил мне с работы планки сплава "электрон". Это какой-то хитрый сплав алюминия, магния и не знаю, чего еще, - для авиации. Мы срезали с планок тонкие стружки металла и, держа стружку в щипцах, совали в огонь на газовой плите. Эти стружки горели ослепительно бело-синим пламенем с большой температурой горения. Один раз я, будучи в пионерском лагере, бросил в огонь во время пионерского костра целую планку. Эта планка горела так, как будто горит танк!
Во дворе, в парадном, где был ЖЭК, мы набирали карбид и бросали его в лужи. Карбид чадил, шипел, а когда мы ударяли по нему ногой, то взрывался. Пахло специфическим неприятным запахом.
Когда нам было по 9-10 лет, мы часто покупали в аптеке марганцовку и "душистый глицерин". Потом заходили в телефон-автомат и ждали. Когда подходил кто-то позвонить, мы наливали в картонный пузырек с марганцовкой чуть-чуть глицерину, ставили на пол и выходили. Когда тот, кто стоял и ожидал своей очереди позвонить, входил в будку, из под его ног вырывалось пламя и сильно чадило. Звонивший в ужасе выскакивал из будки - что это? Мы наблюдали и смеялись. Часто мы ставили эту смесь возле квартиры и нажимали звонок. Кто-то отпирал дверь и все это - взрыв и пламя с чадом - повторялось снова. Нам было очень смешно.
В этом же возрасте еще забавлялись так. Мы брали бумажный рубль, приделывали к нему длинную нитку и ждали прохожего. Прохожий видел на тротуаре рубль, наклонялся к нему, а мы дергали за нитку, рубль отскакивал на метр-два. Прохожий, думая, что это из-за ветра, снова пытался схватить рубль, мы опять дергали за нитку и рубль опять отъезжал на несколько метров. И так до бесконечности!
Когда я учился в школе, то крепко дружил с Борей Новиковым, впоследствии ставшим хорошим джазовым ударником. Мы часто встречались с ним и слушали пластинки, а позднее - магнитофонные записи. Мы тогда еще не знали, что будем джазовыми музыкантами. Помню, как с Борей Новиковым и Юрой Ситниковым, ставшим впоследствии таксистом, пили портвейн в сарае. Раньше, в послевоенное время, близ деревянных домиков в Угловом переулке, как и на всех старых улицах, стояли вплотную друг к дружке деревянные сараи с дровами и всяким хламом. Так вот, я, Боря и Юра на 7 ноября выпили в одном из таких сараев 2 бутылки портвейна - так я стал потихоньку приучаться к вину. К пиву меня довольно рано, в 8-10 лет, приучил мой отец. И хорошо сделал, так как я, попивая пивко, отдалил свой переход к крепким напиткам, которые исковеркали мне жизнь.
Еще я дружил со Славой Лысовым, джазовым гитаристом. То, что я сейчас расскажу, собственно не относится к воспоминаниям детства, но раз я уже заговорил о выпивке, то хочу рассказать и эту маленькую, смешную, но печальную историю. Слава часто приходил ко мне, мы сидели с ним, пили портвейн и пиво, а то и водку, и слушали джазовую музыку. Однажды мы, приняв с утра, пошли прогуляться в Зуевский парк, что напротив моего дома. Я взял с собой бритвенный станок, и вот я сидел на скамейке, а Слава брил меня этим станком. Так как воды у меня не было, то я черпал воду из лужи и обтирал лицо этой грязной водой во время бритья. Вот какие бывают случаи у тех, кто сильно пьет.
В этой Зуевке, которая, кстати говоря, примыкает к монастырю (бывшему монастырю Скорбящей Божьей матери), где сейчас какой-то не то ВУЗ, не то склад, было раньше старинное кладбище. Собственно, Зуевский парк это и есть бывшее кладбище, и когда мы, мальчишки-школьники, как-то пришли поглядеть, как экскаватор роет яму для фундамента детской игротеки, то увидели, как вместе с землей экскаватор черпает черепа и скелеты. Было довольно жутко. Тем не менее, Зуевка, хоть и бывшее кладбище, но очень уютный, ухоженный парк с аллеями, скамейками и тенистыми деревьями.
С Витей Басиным, жившим в нашем доме, мы ходили в кинотеатр "Салют". Для того, чтобы нас пропускали на "взрослые" фильмы, на которые "детям до 16-ти вход запрещен", мы подделали наши метрики о рождении - вместо 14 написали 16 лет - и нас пускали на такие фильмы, как: "Фанфан-тюльпан" с Жерар Филлипом, "Мост Ватерлоо", "Газовый свет", "Дикая Бара" и другие.
Все мальчишки, и я в том числе, обожали фильмы про пиратов с Эрролом Флином: "Королевские пираты", "Остров страданий", и вестерны 30-х годов: "Парень из Оклахомы", "Додж-сити", "Дорога будет опасной" и другие. В то время, с 1947 по 1957-59 годы, на экранах Москвы демонстрировалось несметное число трофейных фильмов. Все они начинались титрами: "Этот фильм взят в качестве трофея у фашистских захватчиков...". В зале сразу наступала тишина. Фильмы были в основном американские, но также было много и английских, и немецких. Фильмы были на любой вкус - и про пиратов, и вестерны, и приключенческие - 4 серии "Тарзана", и гангстерские - "До белого каления", "Судьба солдата в Америке", "Ангелы с грязными лицами", "Тупик", "Окаменевший лес", "Школа преступлений", "Они придут ночью", и про мушкетеров - "Под кардинальской мантией", "Опасное сходство", "Три мушкетера", и, наконец, с джазом: "Серенада Солнечной долины", "Жены музыкантов", "Джордж из Динки-джаза", и... всего не упомнишь.
На этом я заканчиваю свои воспоминания о детстве и прошу извинить меня за то, что эпизоды моей жизни не всегда хронологически последовательны в моем изложении. Еще раз прошу извинить меня.

МАТЬ

Андрей Товмасян, 1978Моя мать, Степанова Елизавета Михайловна была "подкидыш" - она выросла в детском доме, откуда ее в возрасте 3-х лет "взяла" моя бабушка, Евгения Борисовна Степанова. Мама потом рассказывала мне, как ее из детдома привезли на Палиху, дом 7/9 к дяде Павлуше и, поставив в тазик с теплой водой, все вместе отмывали от вшей и грязи. Потом бабушка увезла ее к себе на Красную Пресню, где она жила со своим вторым мужем, - я его звал дядей Ваней. Дядя Ваня был алкоголик и умер потом в психбольнице. Мама рассказывала мне, что он как-то сидел на кухне и говорил: "Смотрите, часы-то скачут", - имея ввиду стрелки кухонных часов.
Я помню, как бабушка везла меня на саночках, когда мне было 3-4 года, по какому-то огромному заснеженному полю на свидание к дяде Ване в психбольницу. Что это была за больница, я не знаю. В памяти осталось только огромное заснеженное поле и много галок на небе. Раньше, после войны, в Москве были тучи галок. Сейчас их в таком количестве нет. Почему, не знаю.
Хотя это относится не к матери, а к бабушке, все равно расскажу. Моя бабушка одно время работала в библиотеке, не помню, где именно. Она приносила мне подшивки старых журналов "Нива", "Задушевное слово", "Всемирный следопыт" и другие. Я любил их читать и рассматривать. Они у меня сохранились и по сей день. Я храню их, как память о бабушке. Мать привила мне любовь к книгам с раннего детства.
Дачи у нас не было, и мама с бабушкой снимали на лето комнату в деревне или поселке. В раннем моем детстве - в "Загорянке", по левую сторону, если ехать из Москвы. О "Загорянке" я помню лишь одно - там была речка. Позже, это я уже помню весьма хорошо, в течение нескольких лет комнату снимали на станции "Шереметьевка" по Савеловской дороге. Домик стоял первым в "поселочке". Вспоминаю, как мы с местными ребятишками лазили в чужие сады за боярышником, малиной, крыжовником и черной смородиной. Иногда нас ловили и давали "взбучку". Купаться в "Шереметьевке" мы чаще ходили на грязный пруд, реже - на канал, это 5-7 км к станции "Хлебниково". Там чистый, холодный Химкинский канал, по берегам - галька, часто проплывали баржи, катера и пароходы. Еще в "Шереметьевке" был магазинчик, торговавший продуктами и хлебом, и керосиновая лавка, там покупали керосин для керосинок и примусов. Однажды, когда у нас в "Шереметьевке" жила сестра бабушки тетя Маня, у нас украли самовар. Помню, как я собирал листья клена, рябины, ольхи и березы. Ребята играли в детскую игру: "Выбирай из трех одно - дуб, орех или пшено".
Позже - до Алеши, и при Алеше - снимали комнатенку в деревне "Малая Черная". От станции "Катуар", что по Савеловской дороге, нужно было 5 км идти сначала через поселок "Катуар" и примыкающую к нему деревню, перейти речку, потом через поле и лесом. Мы снимали там комнату несколько лет. Два года жили в крайней левой избушке - рядом начинался лес. Позже, уже с Алешей, жили в крайней правой избушке - рядом поле. В деревне не было магазина и все продукты - крупы, чай, сахар и т.д. нужно было привозить из Москвы. Деревня была небольшая - два десятка изб. Воду брали из колодца, я помню, как ходил за колодезной водой. В этой же "Малой Черной" много лет снимала "углы" почти вся наша родня: дядя Костя с женой Катериной и детьми Русланом и Надей, дядя Павлуша с женой Лидой и детьми Борькой, Виталькой и Юлькой, тетя Леля с мужем и детьми.
Мама работала в Москве и приезжала только по выходным, а я жил в деревне с нашей домработницей Лизой. Она была у нас до рождения Леши, когда я еще ходил в школу, и при Леше, которого она фактически вынянчила. Она была родом из Калязина и несколько раз привозила мне и Алеше самодельные теплые валенки. Ее полное имя было Воронцова Елизавета Михайловна, а когда она вышла замуж за Толю Степанова из Малой Черной, то стала в точности, как моя мама - Степанова Елизавета Михайловна. Позже эта Лиза умерла от рака. После ее смерти осталось трое детей, мать помогала им, чем могла, - отдавала старую одежду и обувь.
В Малую Черную удобно было ездить через станцию "Икша", откуда утром и вечером ходил по узкоколейке "поварок" - до станции "Поварово". Садились в "Икше" на "поварок" в пятницу в 7 вечера и в 8 часов вечера уже были в деревне. 
Деревню окружал большой лес, там даже можно было заблудиться. Все мы частенько ходили по грибы, особенно тетя Катя с Русланом и дядей Костей. В лесу было много разрушенных землянок, блиндажей и окопов и часто попадались гильзы и каски - здесь была война. Недалеко от деревни был неплохой пруд Шиловка, мы ходили туда купаться. Вдали, километрах в 12-ти, был виден город Белый Раст с церковью.
На даче в Малой Черной мы с Надей Кузнецовой и Русланом крутили патефон. Выносили из дома одеяло и кучу пластинок - пластинки в основном были мои. Слушали Утесова, Бернеса, "Мишку", "По Таганке", "Индонезия", "Авара-му" ("Бродяга"), фокстроты и танго 30-х годов и другие.
Один раз я ночью с работы приехал в "Катуар" и пошел пешком через лес в Малую Черную. Я повторял про себя: "Не бойся бесов и чертей, а окружающих людей". Я шел и дрожал от страха, мне мерещились скелеты и привидения. Наконец я со своей трубой дошел до деревни, мать встретила меня с фонариком. С тех пор я никогда больше ночью не приезжал в деревню - только днем.
Вот, пожалуй, и все о Малой Черной.
...Помню, как мой отчим, когда мать была в роддоме, утром присел ко мне на кровать и сказал: "Ну вот, теперь у тебя есть братик". Я обрадовался, и вскоре мать привезла братика из роддома. Его назвали Алешей. Я его очень любил и люблю до сих пор. Он стал впоследствии музыкантом, как и я, только классическим.
Из другого времени - 1996 год. Мать моя, чтобы ей давали отгулы, раз в неделю уходила на работу не в 7 утра, а в 5, и мыла полы в типографии, где она работала корректором. Это тяжелая работа - огромные цехи, на корточках с тряпкой в руках, вниз головой! Я говорил ей: "Брось! В твоем возрасте это опасно!". Она не слушала меня, и вот - пришла беда. Однажды ее привезли с работы без сознания. Когда она очнулась, то стала заговариваться, бредила, бормотала несвязное. Видимо, у нее лопнули какие-то сосудики в мозгу, начался склероз, - и все из-за этих падлючьих отгулов. Мы стали готовиться к маминому ВТЭК'у - обходить всех врачей: ЭКГ, рентген, терапевт, психиатр, уролог, ЛОР, окулист и т.д. Ходили долго, около месяца, потом, наконец, состоялся ВТЭК и маме дали группу инвалидности. Мать вела себя, как сумасшедшая. Помню, как мать, получив справку, растерянно спрашивала у незнакомых людей в поликлинике: "А куда мне теперь идти?". Я еле увел ее домой. Через несколько дней мы пошли с ней на "Речной вокзал" и сделали ксерокопии справки о инвалидности и других нужных документов. 
Помню, как ночью мать кричала в окно: "Помогите, люди!". Я прикрывал ей ладонью рот и укладывал ее в постель, она сопротивлялась. Один раз она, взяв ключи, вышла погулять и... исчезла. Я ждал ее 3 часа, потом ее привел домой сосед. После этого случая я отобрал у нее ключи и стал запирать дверь, а ключи все время держал у себя. Маме прописали "ноотропил" и "стугерон", я давал ей 3 раза в день нужные таблетки, а то она забывала бы их выпить. "Ноотропил" помогал доставать мой знакомый врач Эдик Шиловский, спасибо ему! Днем мать все время спала, вечером смотрела телевизионный сериал "Богатые тоже плачут", "Новости" и звонила тете Леле. Номер телефона она уже не помнила и смотрела по телефонной книжке.
Когда мы собирались с мамой идти на рынок, было ужасной мукой одевать ее, она забывала то чулки, то кофту, то еще что-то, и я ходил за ней, как за малым дитем. Это было трудное время. На рынке я все покупал сам, мать стояла рядом со мной и только помогала выбирать продукты - мясо, овощи, рыбу и т.д. Разумеется, расплачивался за продукты я, а то мать вмиг бы обсчитали.
Один раз она пошла в соседнюю квартиру к общественнице и та разорвала пополам мамину ВТЭК'овскую справку, я так и ахнул - справка же не восстанавливается! На следующий день я отобрал полсправки у этой дуры-общественницы. Перед тем, как идти в Собес, я заранее купил коробку дорогих шоколадных конфет, и женщина, принимающая документы, улыбнувшись, взяла разорванную справку.
После того, как в Собесе матери дали, наконец, пенсию, мы вместе с мамой ходили раз в месяц за ее пенсией - далеко, на Ленинградское шоссе, а за моей пенсией ездили раз в месяц на Новослободскую. Разумеется, я жил у нее на Беломорской после того, как матушка заболела. Верхние соседи часто заливали мать водой, один раз сильно - соседи пришли помогать и отчерпывали воду. Когда сломался унитаз, помог починить его брат Лешиной жены, Толя Земляник.
Я поддерживал мать под руки, когда она ходила по дому и на улице - она могла в любую минуту упасть. Один раз я проснулся в три ночи и увидел, что у матери горит свет - она рылась в каких-то письмах и бумагах и что-то искала, среди этих бумаг она затеряла ВТЭК'овскую справку об инвалидности. Мы три дня ее искали и перевернули весь дом, с тех пор я отобрал у нее документы - паспорт и важные справки. Потолок в маминой квартире часто обоссывали сверху собаки, которых разводила Маша Монахова. У этой Маши трагически погиб брат, изготовляя самогон, - сгорел заживо. Мать жаловалась Маше на ее собак, но бесполезно, на потолке до сих пор видны разводы от собачьей мочи.
Болезнь матери стала прогрессировать не по дням, а по часам. Мать сделалась подозрительной, ей стало казаться, что я и Аня хотим отобрать у нее квартиру.
Последний раз я видел мою мать в начале августа 1997 года, когда по состоянию здоровья ложился в больницу. Через две недели ко мне в больницу пришла Ольга и сказала, что мой брат Алеша увез маму к себе в Сибирь. Уезжая в Сибирь, брат опечатал квартиру на Беломорской, где остались все мои вещи и документы. Потом, в начале 1998 года, когда я вышел из больницы, мне пришлось несколько раз звонить в Сибирь брату, чтобы он разрешил войти в его квартиру и взять мои вещи и документы. Помню, как мы с Аней приезжали два раза безуспешно и, наконец, на третий раз вместе с Дорой Ивановной, общественницей из ЖЭКа по дому 30 на Беломорской, у которой был дубликат ключей, мы вошли в квартиру и я забрал свои вещи и документы. Во время моих звонков в Сибирь мама к телефону не подходила. Писем из Сибири от матери я тоже не получал.
Когда я жил у матери на Беломорской, мы часто покупали картошку, капусту и морковь с грузовиков во дворе. Было довольно удобно не тащить такую тяжесть с рынка. Брали помногу, по 15-20 кг, и несли домой в сетках. Помню также, как мы с мамой ходили сдавать стеклотару, в основном мои бутылки из под пива - их скапливалось по 30-50 штук. Сначала мы шли пешком 10 минут до соседнего квартала, где принимали стеклотару, чтобы узнать, работает ли пункт приема, и занимали очередь (очередь была огромная), а потом шли назад и затем обратно - я тащил две сетки по 15 бутылок и оставлял мать у палатки ждать меня, пока я принесу еще две сетки, потом мы выстаивали очередь и сдавали тару. Однажды палатка внезапно закрылась, и мне пришлось все нести назад.
Один раз, размораживая мамин холодильник, я очищал его от льда с помощью отвертки и случайно повредил, он перестал холодить. Мы заняли у тети Лели денег и вызвали мастеров. Они взяли дорого, но холодильник починили, работать он стал, правда не так хорошо, как раньше.
Помню, как еще до склероза мать жаловалась на разбитость и усталость. Мы пошли с мамой в поликлинику и врач порекомендовал ей курс лечения. Он выписал рецепты, и я по этим рецептам купил витамины В12 (кроветворное средство), В1 и С. Я делал матери внутримышечные инъекции этих витаминов по схеме - так, как указал ее врач. Врач также посоветовал давать матери в небольших дозах таблетки "преднизолона" (гормоны). Мать через две недели заметно оживилась, стала приходить веселая и даже рассказывала мне новые анекдоты. Если бы не проклятые отгулы и мытье типографских цехов, все было бы хорошо!
Помню, когда я учился в школе, году в 55-ом, к маме приходил Виталька с Палихи на занятия по немецкому языку. Мать говорила ему: "Ди ур - часы". Я запомнил это "ди ур", как потом и у Хармса "дер маген - живот". Вообще, мать хорошо знала языки - греческий, немецкий, и много корней других языков. Однажды я спросил у нее, что такое "лакриматор", она ответила - "лакри" это слезы, и я понял, что "лакриматор" - вызывающий слезы. Мать довольно часто помогала мне понять иностранные выражения, и что особенно удивительно, вне зависимости от того, на каком языке были эти трудные для моего понимания выражения. Она училась в МГУ на факультете филологии, но ей пришлось бросить учебу после моего рождения. Таким образом, из-за меня у матери было незаконченное высшее образование, поэтому она и проработала всю жизнь литературным корректором.
Мать мне рассказывала, что в 1947-48 годах она работала в каком-то секретном отделе, и однажды у нее пропал секретный документ. За мою мать ходатайствовали все ее сослуживцы и даже начальник отдела, и ее не отдали под суд, но с этой работы уволили. Говорила мне мать и о том, как в 1940 году они с подругой Людой подрабатывали кассиршами тотализатора на ипподроме "Бега". Рассказывала смешной случай, как один дядечка умолял ее назвать кличку лошади, на которую, мол, нужно поставить. Мать отвечала, что ничего не понимает в этом. Но дядечка говорил, что это неважно, - назовите любую, какую хотите...
Андрей Товмасян, 2001Я часто спрашивал мать, как началась война? Наверное, мол, было ясно, что вот-вот начнется... Мать сказала: "Ничего подобного, вдруг, - говорит, - полетели бомбы!" Рассказывала, как во время одной из воздушных тревог она не успела в бомбоубежище, и побежала домой. Жила она тогда на Божедомке (ул. Достоевского), у тети Мани. Вдруг раздался взрыв и мать упала на землю. Это разорвался фугас. Мать не задело.
Еще мать мне рассказывала, что когда она, будучи беременной, ехала в эвакуацию в Киров, то спала на скамейке в зале ожидания на вокзале, а рядом спал какой-то молодой солдатик, и мать ночью почувствовала, что ее больно колет какой-то острый предмет. Оказалось, что она спала, касаясь вещмешка этого солдата. А что это был за острый предмет - штык или нож, или еще что-то, - она не знает.
В эвакуацию мать поехала с бабушкой. Бабушка в войну 1914 года работала сестрой милосердия и предусмотрительно взяла с собой в поезд самовар и целый мешок дощечек и щепочек. Мама говорила, что весь вагон ходил к бабушке пить чай!
Помню, что у матери на работе была помощница, Лариса, которая вышла замуж за Бориса Лагутина, чемпиона мира по боксу. Лариса познакомила меня с ним. Это был добродушный парень, на вид не скажешь, что боксер, да еще чемпион мира. Эта Лариса очень болела, у нее в голове была какая-то опухоль, мучавшая ее. Как говорила мать, Лариса часто спала на подушечке-думке в обеденный перерыв на работе. Лариса была худая и болезненная, а сын у нее был - очаровательный мальчик-блондин. Потом как-то раз мы все вместе - Лариса с сыном и я с Аней - ходили в театр.
Когда я был маленький, мать водила меня в театры и, разумеется, на новогодние Елки в клубы. Помню, как смотрел "Синюю птицу" Метерлинка. Спектакль мне понравился, особенно Фея, Сахар и Царство нерожденных детей. Вообще я был очарован Метерлинком и позднее купил его 3-х томник в переводе Брюсова. Там была и "Синяя птица". Ходили с матерью также в Большой театр и смотрели балет "Красный мак". Не помню точно, сколько мне было лет и про что этот "Красный мак". Помню, что смотрел, а что и как - забыл.
Когда мы с матерью жили на Новослободской, у нас была домработница Броня. Это когда Алеше было 3-4 года. Лиза уже ушла от нас и вышла замуж. Так вот, эта Броня была полька. Наняла ее мать по объявлению в газете. Броня хорошо готовила и подавала суп на двух тарелках, как в ресторане. Однажды я пришел из школы домой и увидел, что дверь открыта, Алеша лежал в кроватке и плакал. У нас пропал мой фотоаппарат "Любитель", мои вельветовые брюки, кое-что из маминых и дяди Жениных вещей - мы жили бедно и кроме книг, у нас не было ценностей. Я пошел в кв. 47 (у нас тогда еще не было телефона) и позвонил в Долгопрудный дяде Жене на работу - он там работал в одном институте с мамой. Дядя Женя спросил сразу: "Что с Алешей?". Я сказал, что с Алешей все в порядке, но нас обокрали. Через час они с мамой приехали. Стали смотреть, что украдено, мать написала заявление в милицию. Эту Броню потом поймали, в "Вечерке" была статья про нее, там писали, что ее жертвами стало много доверчивых людей. Ее судили и дали 3 года, но так как она была полька, то ее отправили отбывать наказание в Польшу. К нам изредка приходили почтовые переводы по 3 рубля - это Броня гасила иск.
У нас не было телефона, вернее, он сначала был, но как-то перед выборами, кажется в 1950 году, бабушка согласилась, чтобы его отключили на время выборов. Однако после выборов его нам так и не подключили, мы остались без телефона и встали на очередь в телефонном узле. Телефон нам дали в 56-57 году, номер был 153-1540 доб. 1-31. Я ходил на коммутатор недалеко от нас, в здании, где редакция журнала "Малыш", познакомился там с женщиной-телефонисткой, носил ей шоколадки и конфеты и извинялся за то, что мне часто звонят по ночам. Этот номер телефона попал потом в польский журнал "Jazz Forum", где была моя краткая биография и фотокарточка.
Когда мы приходили к тете Вале Кузнецовой, то часто затевали с Борькой, Русланом, Надей и другими ребятишками игру в прятки. Мы прятались под вешалками, за пальто, вставая в валенки. Потом искали друг друга и шумели. Взрослые в это время сидели за столом в большой комнате, пили, ели и пели песни. Запевала Тамара - дочка Ке-ки, - пела "Называют меня некрасивою" и другие песни. Все подпевали. Отчим иногда играл на гитаре. Стол накрывала хлебосольная тетя Валя. Собирались дяди: Андрей, Володя, Павел с женами, сыновья тети Вали - Юра (генерал) с женой Тосей и Костя с женой Катериной. Я хорошо помню эти вечера у тети Вали. Она как-то рассказывала, что один арестант убежал из тюрьмы и встал у них в парадном между окон. Тетя Валя жила в старинном доме и между этажами были огромные оконные проемы. Арестанта якобы нашли. Не знаю, правда ли это.
Дядя Женя после физмата на Долгопрудной работал в каком-то НИИ на шоссе Энтузиастов. Однажды он с двумя товарищами зашел в ресторан "Василек" выпить после работы. Со слов его друзей, они долго сидели за столом, а официантка, не обращая на них внимания, сидела с какой-то шпаной. Тогда дядя Женя и его товарищи возмутились и сказали в резком тоне официантке, чтобы она их немедленно обслужила. Не знаю, как на самом деле, но говорят, что шпана решила наказать их за непочтительное отношение к их пассии. Когда дядя Женя с друзьями вышли из ресторана, на них набросилось несколько человек, двое друзей дяди Жени успели убежать, а отчима ударили чем-то тяжелым и, свалив на землю, разбили голову. Наутро милиция нашла его в кустах без сознания. Его госпитализировали и он лежал без сознания под машиной, которая поддерживала работу сердца. У него был отек мозга. 
Я помню, что был на Фрунзенской, когда пришла Ольга и сказала: "Андрей, отчим при смерти!". Я помчался к матери. Мать день и ночь сидела в больнице около дяди Жени. Врачи посоветовали ей достать какой-то редкий препарат, и я, позвонив Котельникову, попросил достать этот препарат. Котельников сказал: "Я знаю это лекарство и достану его, но раз врачи просят это, - дело плохо". Котельников действительно достал лекарство, но оно не помогло. Дядя Женя умер, не приходя в сознание. Мать была безутешна.
Двое убежавших тогда друзей дяди Жени спаслись. Хулиганов-убийц нашли и судили, дали по два-три года, так как нельзя было доказать, кто именно убил. На суде я не был. Помню, как мы с мамой ездили заказывать гроб и венки. На похороны пришли все родственники и много товарищей отчима по работе. Хоронили дядю Женю без меня и не знаю, на каком кладбище. Я посвятил дяде Жене стихотворение "В тиши полей, где дрок один безбрежный".
Когда дядю Женю убили, Леша был в Горьком и готовился сдавать вступительный экзамен в Горьковскую консерваторию. Мать хотела позвонить Леше и сообщить о смерти его отца. Я отговорил ее, сказав, что пусть спокойно сдаст экзамены, а потом скажем. Так и сделали. Леша сдал экзамен, а потом мать позвонила ему и все рассказала. Позже Леша из-за того, что он должен был заботиться о матери, которая осталась одна, перевелся из Горького в Москву, где и доучился до конца. Я правильно сделал, посоветовав матери не говорить Леше до экзаменов о смерти его отца, - Леша бы разволновался и консерватория полетела бы к чертям.
Я очень любил отчима, он относился ко мне очень и очень хорошо, помогал во всем и т.д., как отец.
Следующая история, хотя и не имеет прямого отношения к матери, но все равно я расскажу ее. Когда я как-то ночевал на Фрунзенской у бабы Гали и Анечки и утром поехал на Новослободскую, в это время у бабы Гали пропало 500 рублей. Она известила мою мать и пригрозила, что если я не отдам денег, то она напишет заявление в милицию и т.д. Я сказал матери, что не брал денег, я вообще не вор! Но мать настаивала и я, чтобы не играть с огнем, скрепя сердце, отдал бабе Гале сначала сто рублей, потом еще сто. И вдруг! Баба Галя нашла свои деньги - они были спрятаны ею же между тарелками в серванте, а она по рассеянности забыла. Она извинялась передо мной и говорила, что "грех на душу взяла", обвинив меня в краже. Я простил ее. Деньги мои она мне вернула. Интересно поведение Ольги в этом деле. Когда моя мать усомнилась в том, что ее сын Андрей взял чужие деньги, Ольга сказала: "А кто же взял? Не я же?". Ольга и допустить не могла, что это какая-то ошибка! Андрей, мол, взял по пьянке, а сам не помнит. После того, как деньги нашлись, Ольга даже не извинилась передо мной, что плохо обо мне подумала. Характер у нее тяжелый - она по трупам будет шагать, не содрогнется. Хорошо, что деньги нашлись, слава Богу! А то был бы Андрей вором в собственной семье. Слава Богу, что баба Галя честная - нашла деньги и извинилась! А Ольга - нет. Вот так!
Известие о смерти моей матери принес мне Алеша. Он навестил меня летом 1999 года в больнице и сказал, что мать умерла этой весной в Сибири. Когда я спросил, как это было, брат ответил: "Она умерла во сне". Вскоре я написал последнее стихотворение о матери.

Ты помнишь, как на рынок мы ходили
И сумки тяжеленные тащили?
Я пива брал себе, а ты сердилась,
Но ты мне сниться будешь, впрочем, как и снилась...

1999

продолжение следует

На первую страницу номера

    
     Rambler's Top100 Service