Это был уже не первый визит Алины Енгибарян в Ереван. Впервые российская певица приехала в столицу Армении на Ереванский джазовый фестиваль 2016 года после своей нашумевшей победы в вокальном конкурсе на фестивале в Монтрё (Швейцария). Позже мы встретились в Ярославле на фестивале «Джаз над Волгой». И вот новая встреча — вновь в Ереване, где Алину ждали сразу два выступления: в джаз-клубе «Улиханян», где она исполнила собственные композиции в сопровождении квартета ереванских музыкантов, а спустя два дня — на большой открытой площадке в рамках праздничного джазового концерта, посвящённого 2808-летию Еревана. Здесь партнёром Енгибарян стал Государственный джазовый оркестр Армении, вместе с которым певица исполнила джазовые стандарты. В первый же день мне удалось встретиться с Алиной и поговорить о музыке, творчестве и её сегодняшней жизни в джазе.
Ты выросла в Ростове-на-Дону, училась в Детской джазовой школе имени Кима Назаретова. Что тебе это дало? Есть ли в этой школе что-то особенное, отличающее её от других?
— Безусловно. Я считаю, что эта школа даёт очень сильную базу. И сказать, что она воспитала во мне понимание джаза, — это, наверное, ничего не сказать, хотя и вся моя семья с детства воспитывала меня в джазе и прививала вкус к хорошей музыке. Школа формировала нас в правильной атмосфере и воспитывала в нас правильное отношение к этой музыке. На переменах мы постоянно слушали джаз, делились новыми альбомами, приносили новые видеокассеты. Все собирались вместе: дети приходили в школьную кафешку, смотрели и слушали VHS-записи фестивальных концертов.
То есть не только занятия, но и вся атмосфера была такой?
— Да, постоянно. Мы всё время говорили о музыке, мы были абсолютно помешанными на ней детьми! И на самом деле, если бы меня сейчас попросили перечислить близких друзей, оказалось бы, что все они продолжили свой путь в джазовой музыке. Правда, многие переехали: кто-то живёт в Германии, кто-то в Америке, кто-то в Голландии.
Ты уехала из Ростова в Нидерланды. Трудно ли было первое время — в бытовом и творческом плане?
— Очень. Это было очень сложно, потому что там совершенно другая культура, которая отличается от всего, что мне когда-либо было знакомо. В бытовом плане было непросто перестроиться. Мы ведь росли в таких тёплых семейных условиях. В школе все были как одна семья, даже музыкальные педагоги воспринимались почти как родители. И мало самостоятельности. А там — только самостоятельность. Даже отношения с педагогами были совершенно другого формата: исключительно профессиональные. Вот этого семейного вайба, так сказать, там не было. Хотя, безусловно, встречались крутые люди, которые впоследствии стали друзьями, но в любом случае это не сравнить. И в музыкальном плане, естественно, тоже пришлось перестроиться.
А музыкальное образование там отличалось от нашего? Педагоги были добрее, строже?
— Нет, там было больше свободы. То есть, живя в Голландии, я попробовала очень много разных направлений: электронную музыку, этническую музыку. И, собственно, впервые — и пока единственный раз — я пела на армянском именно в Голландии. Когда нам сказали: «Спойте песню своего народа», мне сказали: «Ты, наверное, будешь петь на русском». А я ответила: «Нет, я буду петь на армянском». Поэтому там было больше свободы, не было какого-то шаблона, по которому мы должны были идти. И, собственно, иногда этой свободы даже было чересчур много: стилистически ты не понимал, к чему принадлежишь. Многие терялись и уходили даже в авангард, потому что уже попробовали всё и им нужна была такая музыкальная свобода. Я же, наверное, благодаря учёбе в консерватории в Гронингене и нашла свой стиль. В нём, безусловно, прослушивается влияние Стиви Уандера и многих моих любимых артистов. Но всё равно думаю, что для меня это ощущается как что-то своё.
Что тебе дала победа на вокальном конкурсе фестиваля в Монтрё? Ты сейчас вспоминаешь об этом? Используешь ли ты это как-то в своей жизни и карьере? Как она на тебя повлияла?
— Я не думала, что это станет такой крутой визитной карточкой. Я подозревала, что это, безусловно, хорошее достижение, которое можно положить в копилочку, но это было не то, ради чего я туда ехала. Опять же, я не подозревала, что это будет настолько весомо в некоторых ситуациях, в том числе когда я впервые приехала в Армению. Меня все представляли как победительницу Монтрё. В России такого не было, а здесь меня встретили даже немножко как героя. Я помню, что даже думала: «Почему так?» Но это было приятно. И, безусловно, я вспоминаю то время как какое-то чудо. Честно, это как кино из моей жизни.
То есть всё это уже осталось в прошлом?
— Это осталось где-то фоном, в памяти, в сердце. Скорее, как отпечаток.
Эл Джарро очень хорошо о тебе отзывался. Это как-то на тебя повлияло?
— Наверное, его слова оставили одни из самых ярких воспоминаний и ощущений в моей жизни. Потому что этот человек, может быть, не столько мог рассказать о каких-то музыкальных хитростях с точки зрения профессиональных приёмов, теории и так далее, сколько умел затрагивать нужные струны души и сердца. После его уроков ты уходил вдохновлённым, буквально улетал. Такого вдохновения, как от него, я больше ни от кого не получала. И после этого все начинали сильно верить в себя, в свои силы! Никто не воспринимал это как что-то высокомерное или эгоистичное. Просто все понимали, что мы — служители музыки. Это было что-то вроде… Ну, не хочу употреблять тут ужасное слово «секта» (смеётся).
Когда ты почувствовала, что хочешь не только исполнять стандарты, но и писать и исполнять собственную музыку? Что-то тебя к этому подтолкнуло?
— На самом деле, нет такого, что я больше не хочу петь стандарты. Я до сих пор их пою и очень люблю. Для меня это две сосуществующие стилистики. Я помню, что, когда училась на старших курсах в Гронингене, у меня появилось очень сильное увлечение аранжировками стандартов. Мне хотелось делать из них что-то более современное, в стилистике модерн-джаза — например, в духе музыки 1950-х и 1960-х годов, а-ля Уэйн Шортер, Хёрби Хэнкок и так далее. Я помню, как однажды на одном из наших концертов присутствовал наш педагог, тромбонист Робин Юбэнкс. И он сказал мне тогда: «Алина, у тебя есть классные идеи, но мне обидно, что ты тратишь их на стандарты, а не на свою музыку. Хватит, оставь это другим, делай своё». Для меня это, наверное, стало нужным толчком, потому что собственную музыку я тогда ещё стеснялась показывать. Мне всегда казалось, что она какая-то недоделанная. Но я понимаю, что если бы не начала, то, наверное, до сих пор так бы так и не нашла свое направление. И это нормально, когда нам кажется, что что-то не идеально. Но если музыка передаёт какое-то состояние, которое ты испытывал в момент написания, то, я думаю, она имеет право на существование. В любом случае я всегда стараюсь, когда пишу…
Ну вот, как раз твои два альбома довольно сильно различаются по стилистике. Это связано с тем, что ты сама изменилась, что изменились твои желания?
— Мне кажется, это больше было связано с обычным человеческим ростом — в прямом смысле слова. Первый альбом, «Driving Down the Road», спродюсировал Арам Рустамянц, директор школы Кима Назаретова, и выпустил на его лейбле N.C.Music. Трубач Алекс Сипягин и пианист Миша Цыганов выступили в качестве сопродюсеров и участвовали в записи альбома. Их идея заключалась в том, чтобы максимально задействовать их музыку, а я выступала на альбоме скорее как lyricist, автор текстов. Почти все слова были написаны мной. Там был один стандарт, песня Стиви Уандера и одна моя авторская. Были также мои собственные идеи аранжировок, но в основном это была их музыка. И, собственно, я чувствовала, что это круто, но мне, наверное, было недостаточно этого для самовыражения. Когда я работала над первым альбомом, я, кажется, ещё жила в Голландии. Я приехала по обмену, и тогда мы записали альбом.
А второй альбом, «We Are», был записан, когда я уже жила в Нью-Йорке и была интерном в студии американского композитора, продюсера и мультиинструменталиста Майкла Лига. И, когда у меня были перерывы, я всегда что-то сочиняла. У меня было очень много набросков. И однажды Майкл спрашивает: «Что ты делаешь?» Я отвечаю: «Да так, у меня тут свои идеи, но это всё только наброски». Он говорит: «Покажи мне». Я отказываюсь: «Нет-нет, я не готова». Тогда он говорит: «Дай мне компьютер и выйди из комнаты». Он сидел с моим компьютером, прослушал все идеи и отметил их разными цветами: красным — то, что ему нравится, зелёным — то, что нужно доработать. Собственно, таким образом мы сделали альбом за месяц. Он установил мне дедлайн и сказал: «За месяц допиши всё, что я тебе отметил, и мы бронируем студию. Я тебе просто помогу». Он относился ко мне почти как к младшей сестрёнке. Я прямо у него в студии всё это записала. Это был очень стрессовый, но крутой момент в моей жизни.
СЛУШАЕМ: Алина Енгибарян «Doesn’t Seem so Real» с альбома «We Are» (GroundUP Music, 2018)
Алина Енгибарян (вокал, клавишные), Майкл Лиг (бас-гитара), Крис Поттер (тенор-саксофон), Кендрик Скотт (барабаны)
Сейчас ты больше чувствуешь себя певицей, композитором, исполнителем, аранжировщиком?
— Я хочу чувствовать себя просто музыкантом, артистом. Я не хочу себя ограничивать какими-то определениями. Не считаю себя полноценным композитором, хотя я пишу музыку. Думаю, есть люди, которые занимаются этим гораздо более осознанно, не только на интуитивном уровне, но и с более глубоким образованием. Поэтому я не могу назвать себя композитором. Вокалисткой? Да, наверное, я вокалистка. Клавишницей я бы себя не позиционировала. Я аккомпанирую себе на клавишных, но это скорее в пределах моего комфорта. Поэтому — музыкант. Я всегда говорю, что я музыкант.
Есть ли у тебя планы писать новую музыку? В каком жанре, в каком стиле она будет?
— Сейчас я пишу что-то, наверное, более похожее на второй альбом. Но пока не знаю точно. Я как раз застряла на этапе разработки концепции нового альбома. Мне хочется, чтобы это было что-то современное, но при этом чтобы музыка не теряла душу. Не хочется делать какую-то бездушную электронную музыку, хотя элементы электроники, думаю, будут присутствовать.
И дело не в том, что мне хочется быть в тренде. Мне бы хотелось отразить все свои вкусовые предпочтения, потому что я слушаю не только джаз. Я очень люблю хип-хоп, иногда с удовольствием могу послушать даже электронику и техно.
Тебе интересны эксперименты, которые сегодня проводят Роберт Гласпер, Теренс Бланшард, Расселл Ганн, когда в джазовую музыку включаются рэперы и появляются самые разные сочетания?
— Да, я думаю, что это очень хороший способ самовыражения. И Роберт Гласпер, и Теренс Бланшард очень глубоко погружены в транслирование истории своей культуры. Кстати, Теренс в своё время был для меня одним из самых больших источников вдохновения. Это было как раз тогда, когда я увлеклась аранжировками стандартов. И я считаю, что он гениальный композитор. А Роберт Гласпер, безусловно, дал большой толчок развитию современной музыки. Есть ещё направление, которое Николас Пэйтон обозначил как BAM — Black American Music, то есть афроамериканская музыка. И мне кажется, эти музыканты работают именно в этом направлении. Это их история, и они могут делать с ней всё, что считают нужным.
Конечно, некоторые эксперименты в этой области довольно тяжело слушать. Тут большую роль играют тексты, поэтому я всегда вслушиваюсь в то, о чём поют. Многие мои друзья не понимают, о чём идёт речь, не вникают в тексты. Мы иногда даже с мамой сидим, слушаем какую-нибудь песню, и она говорит: «Ну, нормальная песня, ничего особенного». А я начинаю ей рассказывать, о чём там поётся, и она может вместе со мной заплакать или почувствовать что-то гораздо глубже.
Поэтому я думаю, что изучение языка, на котором исполняется песня, чтобы понять первоначальный смысл текста, — это один из важнейших моментов.
Я где-то нашёл твою фразу о необходимости петь честно. Что это значит? Что означает честность в пении?
— Я до сих пор так думаю и так говорю, потому что многие люди не верят в то, что поют. Даже если они исполняют историю, которую никогда сами не переживали, это ведь как у актёров. Есть плохие актёры, а есть хорошие. Почему одни актёры плохие? Потому что они не верят в своего персонажа, не верят в собственные реплики. Для них это что-то заученное… И вообще, среди джазовых исполнителей, особенно вокалистов, очень многие — в особенности в наших, неанглоязычных странах — порой даже не знают, о чём поют. Когда я занимаюсь со своими студентами, один из первых вопросов, которые я им задаю: «О чём ты поёшь?» И я не люблю, когда они отвечают слишком обобщённо, например: «О любви». Ведь любовь тоже бывает разной — грустной, трагичной, а бывает, наоборот, самой счастливой. Это может быть что-то новое или что-то уже пережитое. Поэтому я всегда очень тщательно стараюсь прочувствовать, о чём пою, чтобы быть честной.
И последний вопрос. Ты уже многого достигла, у тебя большой опыт. Если представить, что ты встречаешь маленькую Алину, которая только-только начинает петь джаз, что бы ты ей сказала? Посоветовала бы и дальше идти этим путём или выбрать что-то попроще и выгоднее?
— Я бы ей посоветовала идти по этому пути увереннее. Однозначно. Хотя я понимаю, что, возможно, была бы счастливее и финансово благополучнее, если бы занималась чем-то другим, но я не уверена, чувствовала бы я мир так тонко, как чувствую его сейчас. Мне кажется, это незаменимое чувство.
СЛУШАЕМ: Алина Енгибарян «Little Girl» с альбома «We Are» (GroundUP Music, 2018)
Алина Енгибарян (вокал, клавишные), Майкл Лиг (бас-гитара), Крис Поттер (тенор-саксофон), Крис Маккуин (гитара), Ларнелл Льюис (барабаны)
