23. “…мы же тебя предупреждали” или как мне Александр Борисыч не заплатил

Вернуться к оглавлению книги
Другие книги о джазе

 Поступил я как-то в оркестр Утесова. Было это в начале 70-х. До того я работал в гостинице “Москва”, на 11-м этаже, в команде Стасика Барского, известного в то время деятеля МОМА. Находился я в “глубокой завязке”, т.е. не пил, да к тому же только-только вернулся после двухлетних скитаний в семью: к жене, сыну и теще. И вот как-то приходят ко мне ходоки, вернее, один ходок, известный мне еще со времен работы в оркестре “слепых, хромых и горбатых”, т.е. под управлением, А.Горбатых в Москонцерте. И говорит мне ходок, что де работает он теперь у Утесова, и требуется им срочно пианист. Не соглашусь ли я?
Я встрепенулся: там же Чижик работал, гигант! Как же я, бывший басист, смогу после него? Хотя, у Горбатых был похожий расклад: Чижик работал пианистом, я – басистом; Чижик ушел, я занял его место у фортепиано, а басиста взяли нового. Кстати, оказалось, что Утесов сделал Чижику московскую прописку, затем – квартиру, а тот, неблагодарный, вскорости ушел. После этого случая “Иванов” (так звали Утесова между собой музыканты) больше в жилищных вопросах никогда никому не помогал. Оценив предложение как лестное, я согласился.
Оркестром Утесова руководил в то время Константин Певзнер, композитор, автор некогда популярной “Оранжевой песенки”, бодро спетой грузинской девочкой Ирмой Сохадзе. До того Певзнер возглавлял эстрадный оркестр Грузии “Реро”. Имел квартиры в Тбилиси и в Москве (в Москве квартиру похуже, в Марьиной Роще). Все вокруг называли его ласково “Котиком”, а костюмерша, женщина из простых, – Пензером.
Итак, приняли меня на работу. База (репетиционная, а не военная) находилась в помещении клуба фабрики по пошиву одежды “Вымпел”, где-то в районе улиц Юннатов и 8-го Марта, сравнительно недалеко от моего дома. Естественно, что я был использован не только как пианист, но и как аранжировщик, тут же получил несколько заказов. Программа готовилась новая, в честь 80-летия Леонида Осиповича. Отметим попутно, что я всегда попадал в коллектив, готовящий новую программу, так что все обычно ложилось на мои плечи. Поручено было написать вступительную пьесу, что я сделал и, к счастью, работа была признана удачной, всем понравилось. Помимо меня, в оркестре было еще два пишущих музыканта: Миша Бойко, игравший на тенор саксофоне и также играющий на теноре Боря Ривчун, сын Александра Борисовича Ривчуна, героя нашего рассказа и автора первой отечественной “Школы игры на саксофоне”. Однако написание вступительной пьесы Певзнер поручил именно мне. Еще несколько номеров, написанных мной, также были, вроде бы, удачными.
И вот как-то, подходит ко мне на репетиции Ривчун-отец и начинает рассыпаться в комплиментах: и пишу-то я ох как хорошо, а играю-то я как замечательно… Я насторожился и думаю: “Куда же это старик клонит? Ведь хвалит-то явно неспроста, что-то, видать, ему от меня нужно”. Слово за слово, картина проявляется. Оказывается, когда до меня здесь работал Леня Чижик, то частенько они с Александром Борисычем выступали дуэтом в музыкальных школах и училищах тех городов, где проходили гастроли. Я поежился внутри. “Не люблю я играть дуэты без поддержки ритм-секции, не такой уж я ловкий виртуоз, как Леня”, – говорю я А.Б. Но он меня успокаивает: “Что Вы, – говорит, – Вы Лене ни в чем не уступаете”. Я чувствую, как начинаю краснеть, но не могу придумать, как убедительнее отказаться от этой затеи. Ощущая мое упорство, А.Б. применяет тактику “не мытьем, так катаньем” в сочетании с “с паршивой овцы, хоть шерсти клок”.
“А знаете ли Вы, Юра, что у меня есть пьеса для саксофона с оркестром? Не смогли ли бы Вы аранжировать мне ее для оркестра?” “Час от часу не легче”, – думаю, – “Представляю себе, что это за музыка!” “А почему бы Вам не предложить ее сыну?”, – применяю я контрудар. Но А.Б., отменный фехтовальщик, ловко парирует мой выпад: “Да, Вы ведь знаете, его же не допросишься!” Все, мне крыть нечем, не могу же я отказать ему во второй раз. Покорно беру ноты и на прощанье слышу: “Вы не волнуйтесь, я Вам заплачу”. “Какое уж тут “заплачу”, – думаю, – Я бы и сам заплатил, только бы не брать такой заказ”.
На следующее утро спрашиваю музыкантов, заплатит ли А.Б. “Жди! Он известный шаровик! – смеются в ответ, – Удушится, а не заплатит!” Подхожу к сыну: “Боря, почему не хочешь отцу пьесу соркестрировать? Он даже ко мне обратился”. “Да не вздумай! Не соглашайся и вообще, гони его на х..!”- отвечает сын. Я удивился такой реакции чада: “Что это, Эдипов комплекс?” Но меня успокоили, что между ними давняя вражда, сын отца ни во что не ставит, даже рассказали забавный случай: как-то, во время концерта, А.Б. сделал Боре замечание и услышал в ответ: “Молчи, солдафон!” Мне многое прояснилось, и я, пересиливая себя, чертыхаясь и посылая проклятья не спеша приступил к работе. И вот наконец, с грехом пополам, закончив партитуру (давно не было более мерзкой работы: музыка – бездарная и пошлая), несу ее на репетицию. Подхожу к клубу “Вымпел”, вхожу в парадный подъезд, поднимаюсь по лестнице и вижу на стене… Что бы Вы думали? Портрет А.Б. в траурной рамке.
История, конечно, очень печальная, что называется, по максимуму. Но, тем не менее, вот таким оригинальным способом А.Б. уклонился от уплаты, т.к. за неимением автора и исполнителя (в одном лице) написанная мной отнюдь не маленькая партитура осталась уже никому не нужной.
На поминках коллеги мне напомнили: “Мы же тебя предупреждали…”

<<<< предыдущая следующая >>>>